Алиби Петербурга читать бесплатноПервые три главы криминального романа Ольги Сверчковой

Через двадцать с лишним лет адвокатской практики я обнаружила, что жизнь легко помещается в несколько картонных коробок, если не задавать себе лишних вопросов о том, почему старая визитка, книга, которую ты не открывала десять лет, или фотография с человеком, чей номер давно исчез из телефона, всё это время казались достаточно важными, чтобы занимать место в твоём кабинете.

С книгами оказалось проще всего. Те, которые я действительно собиралась когда-нибудь перечитать, отправились в одну коробку, остальные — в другую, а потом пришла очередь блокнотов, ежедневников, фотографий с конференций, чужих визиток, подаренных ручек и бесконечных бумаг, смысл которых когда-то был совершенно очевиден, а теперь требовал отдельного расследования. На одной коробке я написала «Архив», на второй — «Отдать», на третьей — «Выбросить», но через несколько минут последнее слово зачеркнула и написала сверху «Подумать». К вечеру именно эта коробка оказалась самой тяжёлой, что, в общем, очень точно описывало мой характер.

Когда я получила статус адвоката, ничего этого у меня не было: ни собственного кабинета, ни постоянных клиентов, ни привычки назначать консультацию на десять утра, прекрасно понимая, что ровно в десять ты ещё будешь пить кофе и убеждать себя, что пять минут опоздания вообще не считаются. Зато тогда я совершенно искренне верила, что любое уголовное дело можно понять, если внимательно читать документы, проверять даты и не бояться задавать людям вопросы, на которые им неприятно отвечать. С годами документов становилось всё больше, а уверенности, наоборот, меньше.

Телефон зазвонил, когда я пыталась решить судьбу старого сборника постановлений Пленума Верховного суда. Везти его в Тбилиси не имело никакого смысла, выбрасывать казалось неправильным, хотя последний раз я открывала эту книгу, наверное, ещё тогда, когда нужные номера телефонов записывали в бумажные ежедневники и потом каким-то чудом находили. На экране высветилось имя Вельского.

Он сразу сообщил, что моё прощание с профессией выглядит недостаточно торжественно и, по его представлениям, возле кабинета должны стоять цветы, журналисты и хотя бы несколько благодарных подзащитных. Я заметила, что особенно правдоподобно звучит последняя часть, а Вельский ответил, что некоторые из них наверняка до сих пор помнят мою фамилию.

— Некоторые наверняка до сих пор её ненавидят.

Он рассмеялся, а я машинально раскрыла сборник и увидела на внутренней стороне обложки свою старую запись: «Не верить свидетелю только потому, что он говорит уверенно». Чуть ниже другим почерком было приписано: «И адвокату тоже. А. В.».

Когда именно Вельский это написал, я уже не помнила. Судя по моему почерку, очень давно, в те времена, когда я подчёркивала статьи цветными маркерами и считала, что хороший адвокат обязан помнить номера постановлений Пленума примерно так же, как нормальные люди помнят дни рождения родственников.

Вельский спросил, всё ли я ещё в кабинете и когда самолёт. Услышав, что послезавтра, сообщил, что времени передумать у меня пока достаточно.

— Александр Львович, мы обсуждаем это третий месяц.
— Три месяца — недостаточный срок, чтобы привыкнуть к чужой глупости.
— К своей ты привык значительно быстрее.
— Именно поэтому считаю себя специалистом.

Я подошла к окну. За стеклом был обычный петербургский конец августа, когда днём люди ещё сидят на открытых террасах, туристы ходят по Невскому в футболках, а ближе к вечеру поднимается ветер и становится понятно, что лето закончилось, просто календарь пока об этом не знает.

Петербург был моим родным городом. Здесь я родилась, выросла, здесь прошла почти вся моя жизнь, здесь я стала адвокатом и научилась не верить слишком уверенным свидетелям и слишком красивым версиям событий. Поэтому мысль о переезде казалась странной, словно я собиралась оставить не только квартиру и кабинет, но и часть собственной биографии.

Я смотрела на знакомые крыши, людей, спешивших по своим делам, и фасады домов, которые давно перестала замечать. За эти годы город менялся естественно и почти незаметно: закрывались рестораны, появлялись новые кафе, ремонтировали улицы, исчезали привычные вывески, и всё это происходило само собой, не требуя от меня ни согласия, ни участия. Петербург оставался вокруг, пока менялись обстоятельства моей жизни, и мысль о том, что теперь уехать должна именно я, всё ещё казалась немного нелепой.

Вельский спросил, действительно ли я всё решила, и на этот раз в его голосе не было привычной насмешки. Я ответила, что действительно, а когда он уточнил, надолго ли я еду в Тбилиси, сказала, что сама не знаю: может быть, на месяц, может быть, на год, а может, через две недели позвоню ему и потребую вернуть ключи от кабинета.
Он пригрозил их выбросить, я сказала, что не выбросит, и после короткой паузы Вельский признал, что, конечно, не выбросит.

На подоконнике лежала старая фотография, которую я нашла утром между журналами. Мы с Вельским стояли возле суда. Я была заметно моложе, худее и смотрела прямо в объектив с тем выражением лица, которое бывает у людей, ещё не научившихся сомневаться в собственной правоте. Вельский стоял немного позади и смотрел не в камеру, а на меня. Я положила фотографию в коробку с личными вещами.

Перед тем как отключиться, Вельский попросил позвонить, когда я наконец закончу. На мой вопрос зачем он ответил, что хочет убедиться, что я действительно ушла, потому что существует вполне реальная опасность, что в последний момент я найду в архиве какой-нибудь труп и останусь ещё лет на двадцать.

— Все мои трупы давно подшиты и пронумерованы.
— Вот поэтому я и волнуюсь.

После разговора сборник отправился в коробку «Подумать», а я занялась последним шкафом. Большинство старых дел давно было уничтожено, часть документов я вернула клиентам, что-то оцифровала, но несколько папок всё ещё стояли на нижней полке, хотя никакой практической необходимости хранить их уже не было. Это были не самые громкие и даже не самые сложные процессы, просто каждый из них остался в памяти по собственной причине: первое настоящее поражение, дело человека, который уверял меня в своей невиновности и врал, дело, после которого я несколько ночей почти не спала, и дело клиента, признавшегося в том, чего он не совершал, потому что больше не выдерживал следствие.

Среди этих папок было и дело Громова. На корешке моим почерком было написано: «Громов Алексей Викторович. ч. 1 ст. 105 УК РФ». Последний раз я открывала его очень давно, но с некоторыми делами время работает странно: можно пятнадцать лет не доставать папку из шкафа и помнить её лучше, чем материалы, которые читала на прошлой неделе.
Сверху лежала копия оправдательного приговора. Он начинался привычными словами «Именем Российской Федерации…», и дальше можно было почти не читать, потому что основные обстоятельства я помнила до сих пор.
Алексею Громову был тридцать один год. Предприниматель, женат. С Мариной Лебедевой его связывали отношения, о которых он предпочёл не рассказывать ни жене, ни следствию. Незадолго до убийства они поссорились, в квартире нашли его отпечатки, соседка слышала мужской голос, а сам Громов солгал о том, где находился в тот вечер.

Для следствия эта история выглядела достаточно простой, но меня она не убедила. В 2004 году мне было двадцать девять, статус адвоката я получила всего годом раньше и относилась к профессии очень серьёзно, поэтому, если обвинение утверждало, что Громов находился у Марины в определённое время, а эксперт допускал, что она могла умереть раньше, я считала, что обвинение обязано объяснить это противоречие. Объяснить его не удалось, а затем появились проблемы в протоколе осмотра места происшествия, начали расходиться показания свидетелей и выяснилось, что некоторые предметы из квартиры изымались так, что позже никто толком не мог сказать, где именно они находились первоначально. Постепенно версия обвинения перестала выглядеть такой убедительной, как в самом начале, и Громова оправдали.

Тот день я помнила хорошо: деревянные скамейки, запах мокрых пальто, тусклый свет в коридоре, ровный голос судьи и руки Громова на решётке, за которую он держался так сильно, что побелели пальцы. После суда Вельский ждал меня на улице и, как обычно, не стал ни обнимать, ни произносить ничего торжественного, а только, когда мы отошли от здания, посмотрел на меня и сказал:

— Сегодня ты стала адвокатом.

Формально адвокатом я была уже год, поэтому прекрасно поняла, что он имел в виду, и, наверное, именно поэтому эту фразу запомнила.

Я начала листать папку, переходя от протоколов к фотографиям, заключениям и показаниям свидетелей. На одном снимке Громов выглядел совсем молодым, и в этот момент завибрировал телефон.
Сообщение пришло с незнакомого номера и состояло из четырёх слов:
«Вы тогда спасли убийцу».

Я прочитала его дважды, потом положила телефон экраном вниз и лишь спустя несколько мгновений заметила, что всё ещё держу палец между страницами дела, словно не хотела потерять место. За годы работы мне писали всякое, поэтому четыре анонимных слова сами по себе не должны были произвести особого впечатления. Люди угрожали, благодарили, проклинали, обещали сообщить государственную тайну и регулярно утверждали, что знают, «как всё было на самом деле». Здесь не было ни подписи, ни объяснений, поэтому я удалила сообщение, закрыла папку Громова и положила её в коробку с архивом.

Почти сразу я передумала и достала папку обратно, объяснив себе, что коробка уже заполнена и она туда просто неудобно помещается. За годы работы я научилась гораздо лучше замечать ложь в чужих показаниях, чем в собственных объяснениях, поэтому спорить с собой не стала и оставила дело на столе. К половине девятого кабинет был почти пуст, а на двери всё ещё висела металлическая табличка: «Адвокат Ольга Сергеевна Воронцова». Снять её я не смогла и решила оставить до завтра, но именно в этот момент снова позвонил Вельский.

Он спросил, закончила ли я, и после моего «почти» заметил, что это очень адвокатское слово. Я ответила, что именно поэтому профессию и бросаю. Вельский рассмеялся, а потом неожиданно спросил, не нашла ли я чего-нибудь интересного.
Любому другому я бы сказала, что нет, но Вельскому сказала правду и упомянула старое дело.

— Какое?
— Громов.

Пауза была короткой.
Он поинтересовался, зачем я до сих пор храню это дело, а когда услышал, что из сентиментальности, посоветовал выбросить. Я напомнила, что это моё первое оправдание и такие дела адвокаты обычно не отправляют в мусор, на что Вельский заметил, что иногда старые дела как раз полезно выбрасывать. Сказал он это обычным голосом, и разговор спокойно перешёл к моему отъезду. Перед тем как отключиться, Вельский попросил не потеряться там, а когда я уточнила, имеет ли он в виду Тбилиси, ответил:

— Вообще.

Я рассмеялась и сказала, что предупреждать поздно.

В тот вечер меня гораздо больше занимали четыре слова от неизвестного человека и собственное решение взять старое дело домой. Я положила папку Громова в сумку, выключила свет и вышла из кабинета, оставив на двери табличку, которую собиралась снять завтра. До отъезда оставалось совсем немного времени, а чемодан по-прежнему был почти пуст, и тогда это казалось мне самой серьёзной проблемой ближайших двух дней.