Петербург. Это нормально. Читать бесплатноПервые три главы книги Ольги Сверчковой о Петербурге
Петербург умеет производить прекрасное первое впечатление: дворцы, каналы, набережные, белые ночи. Но если прожить здесь достаточно долго, постепенно начинаешь замечать совсем другой город, где прогноз погоды мало что гарантирует, привычные слова неожиданно требуют перевода, а за дверью старой парадной никогда нельзя быть совершенно уверенным в том, что увидишь.
«Петербург. Это нормально.» - книга коротких ироничных историй о повседневной жизни города, в котором я прожила и проработала больше двадцати лет. Здесь не нужно искать необыкновенные события. Иногда достаточно внимательно посмотреть на самые обычные.
На этой странице можно бесплатно прочитать первые три главы книги: «О погоде, которой нельзя доверять», «О языке, на котором говорит Петербург» и «О парадных, графах и доставке еды». Все три главы собраны на одной странице, без регистрации.
«Петербург. Это нормально.» - книга коротких ироничных историй о повседневной жизни города, в котором я прожила и проработала больше двадцати лет. Здесь не нужно искать необыкновенные события. Иногда достаточно внимательно посмотреть на самые обычные.
На этой странице можно бесплатно прочитать первые три главы книги: «О погоде, которой нельзя доверять», «О языке, на котором говорит Петербург» и «О парадных, графах и доставке еды». Все три главы собраны на одной странице, без регистрации.
Петербург. Это нормально.
Глава 1. О погоде, которой нельзя доверять
Обсуждать погоду в Петербурге довольно бессмысленно, потому что к тому моменту, когда вы закончите её обсуждать, она уже изменится. Можно утром выйти из дома под совершенно приличным голубым небом, надеть солнечные очки и несколько минут искренне верить, что все рассказы о петербургском климате сильно преувеличены людьми, которые просто не умеют радоваться жизни. Через двадцать минут вы будете стоять под козырьком какого-нибудь магазина и смотреть, как дождь летит по Невскому. Именно летит, потому что падать вертикально для петербургского дождя, видимо, слишком банально.
Я много лет всё равно проверяла прогноз погоды, хотя совершенно не понимаю зачем. Наверное, примерно по той же причине, по которой люди иногда читают гороскопы: интересно узнать, что тебе пообещали на сегодня. Телефон сообщает: плюс восемнадцать, переменная облачность, вероятность дождя десять процентов, а через час ты приходишь на встречу с мокрыми волосами и прилипшими к ногам брюками. Причём дождь обычно даже не настолько сильный, чтобы можно было с достоинством заявить, что ты попала под ливень. Нет, это та самая мелкая настойчивая морось, которая незаметно портила тебя всю дорогу, а ровно в тот момент, когда ты вошла в помещение, прекратилась.
Человек, с которым ты встречаешься, смотрит в окно на совершенно сухую улицу и спрашивает:
— Дождь был?
Нет. Я решила искупаться в Фонтанке по дороге.
С дождём, впрочем, всё довольно просто. Гораздо интереснее петербургский ветер. У него есть удивительная способность находить единственный участок тела, который ты не догадалась защитить. Можно надеть пальто, шарф, застегнуться до подбородка и выйти из дома с полной уверенностью, что предусмотрела всё, а через три минуты на набережной обнаружить, что между воротником и шарфом осталось два квадратных сантиметра незащищённой шеи и именно туда теперь направлена вся мощь Финского залива.
Поэтому фраза «сегодня тепло» в Петербурге не означает вообще ничего. При плюс пятнадцати действительно может быть тепло, если нет ветра, светит солнце и ты стоишь в закрытом дворе. Те же плюс пятнадцать на набережной через пять минут превращаются примерно в февраль, и ты начинаешь вспоминать, почему не взяла куртку, шарф, перчатки и документы для эмиграции.
Петербуржцы при этом относятся ко всему происходящему с удивительным спокойствием. Снег в мае никого особенно не удивляет. Дождь в январе означает, что просто такая зима. Плюс двенадцать в июле вообще трудно считать событием. Настоящее беспокойство начинается, когда хорошая погода держится несколько дней подряд. На третий или четвёртый день люди начинают подозрительно смотреть на безоблачное небо и говорить: «Что-то тепло уже довольно долго». Радости в этой фразе немного. Скорее тревога людей, которые по опыту знают, что город где-то копит силы.
Но как только появляется настоящее солнце, Петербург меняется мгновенно. Люди высыпают на набережные, садятся на ступени у воды, занимают все столики на улице, покупают кофе и поворачивают лица к солнцу так, будто оно приехало с гастролями и им каким-то чудом удалось достать билеты. В такие дни даже сам город выглядит немного удивлённым, словно не ожидал, что всё сложится настолько удачно.
Наверное, поэтому хороший день в Петербурге нельзя откладывать на завтра. Если сегодня светит солнце, гулять надо сегодня, даже если есть работа, даже если ты собиралась заняться чем-нибудь полезным и особенно если прогноз обещает такую же погоду всю неделю. Мы знаем цену этим обещаниям.
Я много лет всё равно проверяла прогноз погоды, хотя совершенно не понимаю зачем. Наверное, примерно по той же причине, по которой люди иногда читают гороскопы: интересно узнать, что тебе пообещали на сегодня. Телефон сообщает: плюс восемнадцать, переменная облачность, вероятность дождя десять процентов, а через час ты приходишь на встречу с мокрыми волосами и прилипшими к ногам брюками. Причём дождь обычно даже не настолько сильный, чтобы можно было с достоинством заявить, что ты попала под ливень. Нет, это та самая мелкая настойчивая морось, которая незаметно портила тебя всю дорогу, а ровно в тот момент, когда ты вошла в помещение, прекратилась.
Человек, с которым ты встречаешься, смотрит в окно на совершенно сухую улицу и спрашивает:
— Дождь был?
Нет. Я решила искупаться в Фонтанке по дороге.
С дождём, впрочем, всё довольно просто. Гораздо интереснее петербургский ветер. У него есть удивительная способность находить единственный участок тела, который ты не догадалась защитить. Можно надеть пальто, шарф, застегнуться до подбородка и выйти из дома с полной уверенностью, что предусмотрела всё, а через три минуты на набережной обнаружить, что между воротником и шарфом осталось два квадратных сантиметра незащищённой шеи и именно туда теперь направлена вся мощь Финского залива.
Поэтому фраза «сегодня тепло» в Петербурге не означает вообще ничего. При плюс пятнадцати действительно может быть тепло, если нет ветра, светит солнце и ты стоишь в закрытом дворе. Те же плюс пятнадцать на набережной через пять минут превращаются примерно в февраль, и ты начинаешь вспоминать, почему не взяла куртку, шарф, перчатки и документы для эмиграции.
Петербуржцы при этом относятся ко всему происходящему с удивительным спокойствием. Снег в мае никого особенно не удивляет. Дождь в январе означает, что просто такая зима. Плюс двенадцать в июле вообще трудно считать событием. Настоящее беспокойство начинается, когда хорошая погода держится несколько дней подряд. На третий или четвёртый день люди начинают подозрительно смотреть на безоблачное небо и говорить: «Что-то тепло уже довольно долго». Радости в этой фразе немного. Скорее тревога людей, которые по опыту знают, что город где-то копит силы.
Но как только появляется настоящее солнце, Петербург меняется мгновенно. Люди высыпают на набережные, садятся на ступени у воды, занимают все столики на улице, покупают кофе и поворачивают лица к солнцу так, будто оно приехало с гастролями и им каким-то чудом удалось достать билеты. В такие дни даже сам город выглядит немного удивлённым, словно не ожидал, что всё сложится настолько удачно.
Наверное, поэтому хороший день в Петербурге нельзя откладывать на завтра. Если сегодня светит солнце, гулять надо сегодня, даже если есть работа, даже если ты собиралась заняться чем-нибудь полезным и особенно если прогноз обещает такую же погоду всю неделю. Мы знаем цену этим обещаниям.
Петербург. Это нормально.
Глава 2. О языке, на котором говорит Петербург
Я никогда не понимала, почему людей так веселит слово «поребрик». Для меня поребрик всегда был поребриком, парадная парадной, а шаверма шавермой. И только значительно позже выяснилось, что это не просто слова, а своеобразная система опознавания, которую Петербург установил на своих границах без всякого участия миграционных служб.
Человека вообще довольно легко проверить на принадлежность к городу. Не нужно спрашивать, где он родился, сколько лет здесь живёт и способен ли добраться от Невского до Рубинштейна без карты. Достаточно показать на край тротуара. Если человек говорит «бордюр», дальше всё понятно.
Поправлять его, конечно, никто не станет. Петербург всё-таки культурный город. Здесь редко говорят человеку прямо, что он неправ. На него просто некоторое время смотрят. Этот особый петербургский взгляд вообще заслуживает отдельного исследования. В нём нет агрессии и почти нет осуждения. Скорее лёгкое сожаление о том, что взрослый человек сумел прожить столько лет, не зная элементарных вещей. Примерно так старый профессор литературы мог бы посмотреть на студента, который перепутал Пушкина с Лермонтовым. Сердиться уже поздно. Остаётся только принять случившееся.
Но поребрик только начало. У Петербурга есть целый собственный язык, и люди, которые здесь живут, обычно даже не замечают, что на нём говорят. Совершенно нормальный разговор может начинаться словами: «Я на Петроградке», и никому не приходит в голову уточнять улицу, дом или ближайший ориентир. Человек сообщил своё местонахождение с достаточной, по его мнению, географической точностью. Дальше разбирайтесь сами.
Так же естественно предложить встретиться «у Гостинки». Где именно у Гостинки, которая занимает целый квартал, выяснится позже, иногда после того, как оба человека минут пятнадцать стоят с разных сторон здания и пишут друг другу: «Я здесь». Самое прекрасное, что оба действительно здесь и оба совершенно искренне не понимают, как второй умудрился потеряться.
Расстояния Петербург тоже измеряет по-своему. На вопрос «далеко?» можно получить исчерпывающий ответ: «Да нет, две остановки». Остановки метро, разумеется. Уточнять это никто не считает необходимым. Правда, две остановки иногда превращаются в небольшую экспедицию с пересадкой, длинным эскалатором, ещё одним переходом и тем особым моментом, когда ты стоишь где-то глубоко под землёй и уже не совсем помнишь, зачем вообще сюда спустилась.
Город удивительно быстро даёт всему ласковые прозвища. Петроградская становится Петроградкой, Васильевский остров Васькой, Гостиный Двор Гостинкой. Петербург уже три века демонстрирует миру дворцы, колоннады, гранит и имперское величие, а его жители говорят обо всём этом между собой так, будто речь идёт о членах одной большой семьи и все давно договорились не церемониться.
Шаверма тоже занимает в этой системе законное место. Приезжие из Москвы могут уверенно говорить «шаурма», но Петербург умеет ждать. Через несколько лет некоторые из них сами начинают слегка морщиться, услышав это слово от кого-нибудь другого.
И есть ещё парадная. Сначала кажется, что это просто ещё одна местная особенность. А потом однажды в другом городе ты говоришь:
— Давай встретимся у парадной.
И слышишь в ответ:
— У чего?
Наверное, именно в этот момент человек окончательно становится петербуржцем. Не когда получает регистрацию, не когда впервые ругается на погоду и даже не когда перестаёт фотографировать развод мостов, а когда произносит совершенно обычное для себя слово и внезапно обнаруживает, что за пределами города оно требует объяснений. К этому времени Петербург обычно уже давно всё решил за него.
Человека вообще довольно легко проверить на принадлежность к городу. Не нужно спрашивать, где он родился, сколько лет здесь живёт и способен ли добраться от Невского до Рубинштейна без карты. Достаточно показать на край тротуара. Если человек говорит «бордюр», дальше всё понятно.
Поправлять его, конечно, никто не станет. Петербург всё-таки культурный город. Здесь редко говорят человеку прямо, что он неправ. На него просто некоторое время смотрят. Этот особый петербургский взгляд вообще заслуживает отдельного исследования. В нём нет агрессии и почти нет осуждения. Скорее лёгкое сожаление о том, что взрослый человек сумел прожить столько лет, не зная элементарных вещей. Примерно так старый профессор литературы мог бы посмотреть на студента, который перепутал Пушкина с Лермонтовым. Сердиться уже поздно. Остаётся только принять случившееся.
Но поребрик только начало. У Петербурга есть целый собственный язык, и люди, которые здесь живут, обычно даже не замечают, что на нём говорят. Совершенно нормальный разговор может начинаться словами: «Я на Петроградке», и никому не приходит в голову уточнять улицу, дом или ближайший ориентир. Человек сообщил своё местонахождение с достаточной, по его мнению, географической точностью. Дальше разбирайтесь сами.
Так же естественно предложить встретиться «у Гостинки». Где именно у Гостинки, которая занимает целый квартал, выяснится позже, иногда после того, как оба человека минут пятнадцать стоят с разных сторон здания и пишут друг другу: «Я здесь». Самое прекрасное, что оба действительно здесь и оба совершенно искренне не понимают, как второй умудрился потеряться.
Расстояния Петербург тоже измеряет по-своему. На вопрос «далеко?» можно получить исчерпывающий ответ: «Да нет, две остановки». Остановки метро, разумеется. Уточнять это никто не считает необходимым. Правда, две остановки иногда превращаются в небольшую экспедицию с пересадкой, длинным эскалатором, ещё одним переходом и тем особым моментом, когда ты стоишь где-то глубоко под землёй и уже не совсем помнишь, зачем вообще сюда спустилась.
Город удивительно быстро даёт всему ласковые прозвища. Петроградская становится Петроградкой, Васильевский остров Васькой, Гостиный Двор Гостинкой. Петербург уже три века демонстрирует миру дворцы, колоннады, гранит и имперское величие, а его жители говорят обо всём этом между собой так, будто речь идёт о членах одной большой семьи и все давно договорились не церемониться.
Шаверма тоже занимает в этой системе законное место. Приезжие из Москвы могут уверенно говорить «шаурма», но Петербург умеет ждать. Через несколько лет некоторые из них сами начинают слегка морщиться, услышав это слово от кого-нибудь другого.
И есть ещё парадная. Сначала кажется, что это просто ещё одна местная особенность. А потом однажды в другом городе ты говоришь:
— Давай встретимся у парадной.
И слышишь в ответ:
— У чего?
Наверное, именно в этот момент человек окончательно становится петербуржцем. Не когда получает регистрацию, не когда впервые ругается на погоду и даже не когда перестаёт фотографировать развод мостов, а когда произносит совершенно обычное для себя слово и внезапно обнаруживает, что за пределами города оно требует объяснений. К этому времени Петербург обычно уже давно всё решил за него.
Петербург. Это нормально.
Глава 3. О парадных, графах и доставке еды
Самое прекрасное в петербургской парадной заключается в том, что никогда не знаешь, что обнаружишь за дверью. С улицы перед тобой может быть великолепный дом конца XIX века с каменными атлантами, поддерживающими балкон, сложной лепниной над окнами и мемориальной доской, сообщающей, что с 1898 по 1903 год здесь жил какой-нибудь важный человек. Имя ты забудешь через минуту, но по формулировке совершенно ясно: человек был выдающийся.
Открываешь тяжёлую дверь, а там велосипед без переднего колеса.
Почему у него нет переднего колеса, куда оно делось и кому вообще принадлежит велосипед, неизвестно. Возможно, он стоит здесь с 1898 года вместе с выдающимся человеком. На стене рядом висит объявление с просьбой не оставлять мусор на лестнице, а прямо под объявлением стоит пакет с мусором. Чуть выше висит ещё одно обращение, вежливо, но настойчиво требующее от жильцов закрывать входную дверь. Дверь, разумеется, не закрывается.
По объявлениям в петербургской парадной вообще можно восстановить всю историю отношений между жильцами. Начинается всё вежливо: «Уважаемые соседи, пожалуйста, не оставляйте велосипеды у входа». Через неделю появляется новое объявление, уже крупным шрифтом: «УБЕРИТЕ ВЕЛОСИПЕДЫ». Ещё через несколько дней кто-то дописывает ручкой: «КУДА?» После этого стороны обычно переходят к личному общению, и письменные источники заканчиваются.
Потом поднимаешь голову и видишь старую лепнину, чугунные перила, остатки витражей, огромные окна и широкую лестницу, по которой почти невозможно идти быстро, потому что всё время хочется остановиться и рассмотреть детали. И именно в этот момент сверху спускается курьер с огромной яркой сумкой, аккуратно обходит велосипед без переднего колеса и спрашивает, где сорок седьмая квартира.
Когда-то в этих домах жили купцы, профессора и действительные статские советники. Здесь устраивали приёмы, спорили о литературе, пережили революцию, делили квартиры, подселяли новые семьи, делили снова, разъезжались, продавали отдельные комнаты, объединяли их обратно, делали евроремонты, а потом сдирали их, пытаясь вернуть исторический интерьер. Теперь молодой человек в шлеме пытается найти помещение, которое когда-то вполне могло быть кабинетом графа, потому что туда заказали том-ям.
Вот, пожалуй, Петербург в чистом виде.
Особенно я люблю рассказы жителей старых домов об истории их квартир. Почти неизбежно выясняется, что когда-то здесь жил граф. Какой именно граф, обычно не очень понятно, зато все точно знают, что большая комната была его кабинетом, маленькая, скорее всего, спальней, а вон там стояло что-то чрезвычайно ценное, пока не случилась революция.
Если спросить, откуда всё это известно, обычно отвечают:
— Соседка рассказывала.
Соседке восемьдесят семь, в квартиру она въехала в 1964 году, но информация считается абсолютно надёжной.
Я никогда не спорю. В Петербурге вообще бессмысленно спорить с человеком, который рассказывает, что в его квартире жил граф. Вполне возможно, что и жил. Здесь это даже не особенно удивительно. Если внимательно выслушать достаточное количество историй жителей старого фонда, может сложиться впечатление, что в дореволюционном Петербурге графов было примерно столько же, сколько сейчас курьеров доставки, но город любит такие истории и никогда особенно не интересовался их фактчекингом.
К тому же правда здесь обычно не менее странная. Граф действительно мог жить в этой квартире. Просто теперь в его кабинете пункт выдачи заказов.
И это совершенно нормально.
Открываешь тяжёлую дверь, а там велосипед без переднего колеса.
Почему у него нет переднего колеса, куда оно делось и кому вообще принадлежит велосипед, неизвестно. Возможно, он стоит здесь с 1898 года вместе с выдающимся человеком. На стене рядом висит объявление с просьбой не оставлять мусор на лестнице, а прямо под объявлением стоит пакет с мусором. Чуть выше висит ещё одно обращение, вежливо, но настойчиво требующее от жильцов закрывать входную дверь. Дверь, разумеется, не закрывается.
По объявлениям в петербургской парадной вообще можно восстановить всю историю отношений между жильцами. Начинается всё вежливо: «Уважаемые соседи, пожалуйста, не оставляйте велосипеды у входа». Через неделю появляется новое объявление, уже крупным шрифтом: «УБЕРИТЕ ВЕЛОСИПЕДЫ». Ещё через несколько дней кто-то дописывает ручкой: «КУДА?» После этого стороны обычно переходят к личному общению, и письменные источники заканчиваются.
Потом поднимаешь голову и видишь старую лепнину, чугунные перила, остатки витражей, огромные окна и широкую лестницу, по которой почти невозможно идти быстро, потому что всё время хочется остановиться и рассмотреть детали. И именно в этот момент сверху спускается курьер с огромной яркой сумкой, аккуратно обходит велосипед без переднего колеса и спрашивает, где сорок седьмая квартира.
Когда-то в этих домах жили купцы, профессора и действительные статские советники. Здесь устраивали приёмы, спорили о литературе, пережили революцию, делили квартиры, подселяли новые семьи, делили снова, разъезжались, продавали отдельные комнаты, объединяли их обратно, делали евроремонты, а потом сдирали их, пытаясь вернуть исторический интерьер. Теперь молодой человек в шлеме пытается найти помещение, которое когда-то вполне могло быть кабинетом графа, потому что туда заказали том-ям.
Вот, пожалуй, Петербург в чистом виде.
Особенно я люблю рассказы жителей старых домов об истории их квартир. Почти неизбежно выясняется, что когда-то здесь жил граф. Какой именно граф, обычно не очень понятно, зато все точно знают, что большая комната была его кабинетом, маленькая, скорее всего, спальней, а вон там стояло что-то чрезвычайно ценное, пока не случилась революция.
Если спросить, откуда всё это известно, обычно отвечают:
— Соседка рассказывала.
Соседке восемьдесят семь, в квартиру она въехала в 1964 году, но информация считается абсолютно надёжной.
Я никогда не спорю. В Петербурге вообще бессмысленно спорить с человеком, который рассказывает, что в его квартире жил граф. Вполне возможно, что и жил. Здесь это даже не особенно удивительно. Если внимательно выслушать достаточное количество историй жителей старого фонда, может сложиться впечатление, что в дореволюционном Петербурге графов было примерно столько же, сколько сейчас курьеров доставки, но город любит такие истории и никогда особенно не интересовался их фактчекингом.
К тому же правда здесь обычно не менее странная. Граф действительно мог жить в этой квартире. Просто теперь в его кабинете пункт выдачи заказов.
И это совершенно нормально.
Contact the Author
Questions about the book, reviews, interviews, or collaborations? You can reach me directly.