Алиби Петербурга Глава 3

Двадцать два года назад Ольга Воронцова добилась оправдания Алексея Громова. Теперь один разговор заставляет её задуматься не только о том, что произошло тогда, но и о том, чего она могла не знать.

Алиби Петербурга глава 3.

На следующее утро я проснулась раньше обычного и сразу вспомнила о Громове, хотя собиралась думать исключительно о чемоданах, билетах и переезде. Жизнь вообще быстро показывает, насколько мало ее интересуют наши планы: стоит решить, что с понедельника начинаешь новую жизнь, как в воскресенье вечером обязательно появляется человек, старое уголовное дело или хотя бы сломанный кран, который неожиданно оказывается важнее всех стратегических решений. Вместо сборов я сварила кофе и снова открыла серую папку. В ней сохранились старые адреса, телефоны, сведения о работе и семье, большая часть которых давно устарела, поэтому я открыла ноутбук и быстро выяснила, что фирмы Громова больше нет, по прежнему адресу живут другие люди, а сам он почти исчез из публичного пространства. Зато нашлась старая газетная заметка об оправдательном приговоре, под которой стояла моя цитата: «Правосудие состоялось».

Я перечитала её дважды и подумала, что женщина, которая это сказала, мне совершенно не нравится. В двадцать девять лет я, видимо, считала себя вправе делать выводы о состоянии правосудия после одного выигранного дела. Сейчас я сказала бы проще: моего подзащитного оправдали. Этого вполне достаточно, чтобы не выступать от имени всего правосудия. На фотографии под заметкой Громов выходил из суда, я шла рядом, а чуть позади стоял Вельский. Я закрыла страницу и продолжила искать, пока не нашла телефон старшего брата Громова. Звонить незнакомому человеку в семь утра всё-таки не стала и дождалась девяти, потому что адвокатская практика уничтожает множество человеческих привычек, но элементарное воспитание иногда переживает даже её.

Мужчина узнал мою фамилию и без особой радости сообщил, что я когда-то была адвокатом его брата. Когда я спросила, как теперь связаться с Алексеем, он поинтересовался, зачем тот понадобился мне через двадцать два года. Я объяснила, что случайно нашла старое дело и хочу кое-что уточнить. Брат Громова усмехнулся и заметил, что через десять лет это показалось бы странным, а через двадцать два уже скорее смешно, после чего сказал, что Алексей сам решит, хочет ли со мной разговаривать.

— Можете передать ему мой номер?

— Передам.

Он уже собирался отключиться, когда я спросила, почему ему вообще кажется странным, что я звоню.

— Странным — нет, — ответил он. — Поздним.

И на этом разговор закончился.

Я ещё некоторое время смотрела на экран телефона, пытаясь понять, что именно меня задело. Родственники клиентов редко испытывают к адвокатам исключительно тёплые чувства, поэтому сама по себе холодность ничего не значила, но слово «поздним» осталось в памяти. Около половины десятого позвонил Вельский. Я не ответила, потому что не хотела объяснять, почему вместо сборов с утра разыскиваю человека из старого уголовного дела, а через минуту получила сообщение: «Жива?»

Я ответила: «К сожалению».

Он прислал смеющийся смайлик, и на этом наш разговор закончился.

Оставшуюся часть утра я провела над материалами Громова и постепенно начала вспоминать то, что не приходило в голову много лет. Например, первый допрос, где он утверждал, что видел Марину за два дня до смерти, хотя позже выяснилось, что накануне убийства он всё-таки приезжал к ней. Наш разговор в СИЗО я тоже помнила хорошо. Громов сидел напротив меня бледный, небритый и злой, а я объясняла, что если он собирается врать мне так же, как следователю, то моя помощь становится бессмысленной. Он отвечал, что Марину не убивал, я говорила, что сейчас речь не об этом, и снова спрашивала, где он находился в тот вечер, но ответа так и не получила.

Обычно человек, которого подозревают в убийстве, цепляется за любую возможность доказать, что был где-то еще: вспоминает звонки, встречи, чеки, заправки, людей, которых едва знает, — всё, что способно подтвердить его отсутствие на месте преступления. Громов делал обратное и словно сознательно оставлял несколько часов своей жизни пустыми.

Ближе к одиннадцати зазвонил незнакомый номер, и голос я узнала не сразу. Громов сообщил, что брат уже успел ему позвонить, после чего я предложила встретиться, но он хотел сначала понять зачем, и тогда я рассказала про вчерашнее сообщение. Услышав слова «Вы тогда спасли убийцу», он не стал возмущаться и даже не спросил, считаю ли я убийцей его.

— Кто написал?

Я попросила объяснить, почему его интересует именно это, но Громов вместо ответа попросил дать номер отправителя. Я отказалась и снова спросила, что его так беспокоит. Он сказал, что дело закончилось много лет назад, его оправдали, а возвращаться ко всему этому он не собирается. Тогда я наконец задала вопрос, который не давал мне покоя всё утро.

— Где Вы были в тот вечер?

Громов сделал вид, что не понимает, о каком вечере речь, хотя оба прекрасно знали ответ, а когда я сказала прямо — в вечер убийства Марины, — напомнил, что уже слышал этот вопрос двадцать два года назад и тогда тоже не ответил.

— Теперь всё изменилось.

— Что именно?

— Тогда я Вам верила.

После этих слов он замолчал. Когда Громов снова заговорил, голос у него стал спокойнее. Он спросил, означает ли это, что теперь я проверяю, не ошиблась ли когда-то, а потом сказал, что в 2004 году меня интересовало не то, убил ли он Марину, а сможет ли Корнев это доказать. Громов был прав, и именно поэтому его слова меня раздражали. В двадцать девять лет я сама говорила примерно то же самое: моя задача не установить абсолютную истину, а понять, доказало ли обвинение то, в чём обвиняет человека. Только сейчас эта формулировка звучала иначе. И всё же она показалась мне знакомой. Где-то я уже слышала почти те же слова. Я снова предложила встретиться, но Громов отказался.

— Почему?

Он помолчал.

— Потому что Вы опять опоздали.

Вот теперь слово брата — «поздним» — вернулось ко мне совсем не случайно.

— Что значит «опять»?

— После суда я уже пытался с Вами связаться.

Я ничего об этом не знала.

— Когда?

— Через несколько дней.

— Зачем?

— Уже неважно.

— Если Вы звоните мне спустя двадцать два года, значит, всё-таки важно.

Громов усмехнулся, но отвечать не стал.

— Кому Вы тогда звонили?

На заднем плане у него что-то хлопнуло, кто-то заговорил, и через мгновение связь оборвалась так резко, что я ещё некоторое время продолжала держать телефон у уха. Перезвонить не удалось: номер оказался недоступен.

Весь оставшийся день я возвращалась к его фразе «вы опять опоздали». Если Громов действительно пытался связаться со мной после суда, почему я ничего об этом не знала? Возможно, звонил в контору, возможно, оставлял сообщение секретарю или кому-то из коллег, а оно просто потерялось, что двадцать два года назад было более чем реально, потому что люди тогда умудрялись терять не только телефонные сообщения, но иногда и целые тома уголовных дел. Строить теорию заговора из одного потерянного звонка было бы преждевременно. И всё же именно этот звонок беспокоил меня сильнее анонимного сообщения.

Вечером я снова открыла папку Громова, но уже не стала читать ее подряд, а вместо этого нашла старый блокнот и выписала фамилии людей, которых помнила по делу: Корнев, Сазонов, Белова, Руденко, несколько оперативников и прокурор. Список получился длиннее, чем я ожидала, и почти каждая фамилия тянула за собой какой-нибудь обрывок памяти: вопрос в коридоре, подпись под документом, случайную реплику, чужое лицо на судебном заседании. Я смотрела на этот перечень и пыталась понять, кто из этих людей спустя двадцать два года мог знать о старом деле столько, чтобы написать мне четыре слова с незнакомого номера.

Ответа пока не было, но впервые мне стало ясно, что искать его придется не в том, что я помнила о деле, а в том, что когда-то сочла неважным.